| (без темы) |
[Июн. 26, 2009|11:36 pm] |
Бодрийяр: «Индивиды надеются, потому что „знают“, что могут надеяться, — они не надеются слишком, поскольку „знают“, что это общество накладывает непроходимые препятствия на свободное восхождение». Следовательно, наряду с «восходящими» амбициями социальных актантов в современном обществе должны сушествовать и уравновешивающие их импульсы согласия и покорности. Они существуют тайно и, в отличие от первых, никогда не декларируются капиталистическим обществом напрямую. Интересно наличие «знания» у индивидов о непроходимых препятствиях: восхождению сразу положен предел. Этот предел является неотделимой частью амбиции «восхождения»; на графике функции, описывающем её, уже заранее указан промежуток. При этом всё, что оказывается «правее» этого промежутка отметается — именно так проявляется оговоренный предел. Этот предел может отождествляться, например, с категорией роскоши, и почти всегда именно с ней отождествялется. В сущности, он проявляется раскрытием одним индивидом различительной функции знаков, которые эмитируются другим индивидом, обладающим недосягаемым статусом, а также раскрытием затмевания знаковой стоимостью потребительной стоимости. Так, средний буржуа может находить совершенно справедливым и необходимым покупку десятков предметов сомнительной пользы типа «тысяча мелочей», но яхта олигарха кажется ему избыточной роскошью. Он может возмущаться и осмеивать избыточные золотые унитазы, восседая на столь же избыточном керамическом.
Для современной русской культуры характерно понятие понта, которое широко освещается у Пелевина в «Empire ’V’». В приведённых ниже фрагментах, которые стали уже почти классическими, любопытно и подтверждение тезиса о «секретности» обратных импульсов подчинения.
— Главная мысль, которую человек пытается донести до других, заключается в том, что он имеет доступ к гораздо более престижному потреблению, чем про него могли подумать. Одновременно с этим он старается объяснить окружающим, что их тип потребления гораздо менее престижен, чем они имели наивность думать. Этому подчинены все социальные маневры. Больше того, только эти вопросы вызывают у людей стойкие эмоции.
— Вообще-то мне в жизни попадались и другие люди, — сказал я с легкой иронией.
Иегова кротко посмотрел на меня.
— Рама, — сказал он, — вот прямо сейчас ты пытаешься донести до меня мысль о том, что ты имеешь доступ к более престижному потреблению, чем я, а мой тип потребления, как сейчас говорят, сосет и причмокивает. Только речь идет о потреблении в сфере общения. Именно об этом движении человеческой души я и говорю. Ничего другого в людях ты не встретишь, как не ищи. Меняться будет только конкретный тип потребления, о котором пойдет речь. Это может быть потребление вещей, впечатлений, культурных объектов, книг, концепций, состояний ума и так далее.
И потом:
«Духовность» русской жизни означает, что главным производимым и потребляемым продуктом в России являются не материальные блага, а понты.
Здесь хорошо отражаются бытовые представления о структуре понта, имеющей своей основой линейную иерархизацию «престижем». Однако, быть может, система господства строится на глаголах (в лингвистическом смысле) подчинения (в политическом смысле), требующих не только винительного падежа (кого подчинять), но также и дательного (кому подчиняться)? Пример понта, по всей видимости, опровергает это предположение.
Когда понт — то есть пущенный различительный знак определённого статуса — воспринимается индивидом, амбиции которого не простираются на расстояние до статуса понтующегося, с его стороны возникает, возможно, именно такая реакция подчинения. В этом случае он замечает понт и раскрывает его (эти две операции происходят строго одновременно — уже в самой номинации понтом заключёно «раскрытие» такового). На самом деле, это единственная материальная форма существования собственно понта. Необходимо подчеркнуть двухэлементную структуру завершённой операции понта: 1) пущенный понт и 2) раскрытый понт; 1) пущенный знак и 2) принятый знак. Понт не может быть нераскрытым — такой понт называется знаком престижа. Сущность понта в том, что это раскрытый знак.
Но является ли раскрытие понта признанием поражения перед понтующимся? Нет, не является, наоборот, с точки зрения игры и символического соперничества это — очень серьёзный вызов, на который непросто дать ответ. Мосс в «Эссе о даре» пишет: «Обязанность достойно возмещать носит императивный характер. Если не отдаривают или не разрушают эквивалентные ценности, навсегда теряют лицо». В ситуации соревновательного обмена знаками престижа (автомобиль против автомобиля, телефон против телефона) игра продолжается до победного конца (впрочем, так ли это? Что это за конец — драка или взаимное согласие? Хороший вопрос), по крайней мере, каждый новый акт соперничества оживляет игру вновь — понт же обычно обрывает её (снова подчеркнём, что понт существует только тогда, когда он раскрыт; это творение как эмитента знака, так и его рецептора (извиняюсь за терминологию)). Ведь понт — всегда отсылка к функциональности, переход из области знаковой стоимости (где возможно соперничество статусов) в область потребительной стоимости*.
И всё же в ситуации понта обманутым оказывается раскрывший понт. Он приобретает уверенность в приближении к действительности, в ускользании от логики знака, хотя это приближение и «ускользание» — не что иное как реализация фантазма потребительной стоимости; в самом же раскрытии понта присутствует добровольное подчинение — не понтующемуся, а своей социальной судьбе, признание недосягаемости определённого статуса. Раскрывший понт думает, что раскрыл обман, в то время как на самом деле только принял участие во всеобщей деятельности по вытеснению (в психологическом смысле) идеологии.
Впрочем, Иегове-то именно это и выгодно.
__________
* Следует, впрочем, учесть, что возможно и продолжение соревнования, но уже в терминах функциональности и потребительной стоимости, когда понтовавшийся будет функционально оправдывать свой понт. |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
exizt